Жиланий

Сеульское утро встретило Чхве Енджуна привычной серостью и пронизывающим ветром, который, казалось, пытался пробраться под самую кожу. Он стоял у окна аудитории, глядя на пустой двор университета. В его руках был тяжелый кодекс, но мысли витали далеко от параграфов гражданского права.

Енджун был бетой — во всех смыслах этого слова. Стабильный, спокойный, непоколебимый. В свои двадцать три года он уже привык к шепоткам за спиной. Студент юридического факультета, идущий на красный диплом, обладатель повышенной стипендии и внешности, которая заставляла прохожих оборачиваться. Его называли высокомерным, напыщенным, холодным. Но никто не знал, что эта холодность — лишь тонкая корка льда над бушующим океаном боли и ответственности.

– Хен, ты опять завис, – раздался мягкий голос Субина.

Енджун обернулся и улыбнулся. Субин, его младший брат, тоже бета, стоял рядом, прижимая к груди тетради. Субин был его гордостью, его правой рукой в этой непростой жизни, которую они строили впятером.

– Просто задумался о лекции Пака, – подмигнул Енджун, и щеки Субина мгновенно залились румянцем. – Как там наш лектор Богом? Все еще так же ослепительно улыбается, что ты забываешь, как дышать?

– Перестань, – пробормотал Субин, пряча лицо в воротник толстовки. – Он просто... очень хороший преподаватель.

– Конечно-конечно, – усмехнулся Енджун. – А я — будущий президент Кореи.

Енджун знал о чувствах брата к лектору Богому. И хотя он подкалывал его, внутри он был готов разорвать любого, кто посмеет обидеть Субина. После того как родители бросили их, Енджун стал для своих братьев всем: отцом, матерью, защитником. Бомгю, Тэхен, Хюнинкай — каждый из них был частью его души. Он помнил, как их дядя, единственный человек, заменивший им семью, погиб в пожаре, пытаясь спасти маленькую девочку. Та трагедия выжгла в Енджуне веру в справедливость, но укрепила его преданность братьям.

В коридоре послышались уверенные шаги, и разговоры студентов мгновенно стихли. В аудиторию вошли они.

Ли Минхо и Бан Чан.

Минхо, тридцатилетний альфа, был воплощением строгости. Его семья владела корпорациями по всему миру, но он предпочитал преподавать право, втаптывая в грязь любого, кто не соответствовал его высоким стандартам. Бан Чан, его муж, тридцатидвухлетняя энигма, был полной противоположностью внешне — его улыбка могла согреть весь университет, а телосложение заставляло омег и даже альф пускать слюни. Но за этой улыбкой скрывался стальной характер.

Енджун почувствовал, как сердце пропустило удар. Он ненавидел альф. Он презирал омег. Он не собирался заводить семью, считая это слабостью. Но каждую ночь в его снах появлялись эти двое. Это было его постыдное, тайное влечение, которое он скрывал даже от самого себя.

– Доброе утро, – голос Бан Чана прозвучал мягко, но в нем чувствовалась непреклонная власть. – Сегодня мы разберем прецедентное право. Чхве Енджун, я надеюсь, вы подготовили анализ?

Енджун выпрямил спину, принимая вызов.

– Разумеется, господин Бан.

Минхо прошел мимо него, едва задев плечом. От него пахло дорогим парфюмом, кожей и чем-то неуловимо властным. Он остановился у кафедры и окинул аудиторию холодным взглядом.

– Начинайте, Чхве, – бросил Минхо. – Постарайтесь не тратить наше время впустую.

Енджун начал говорить. Его голос был твердым, аргументы — безупречными. Он был лучшим на курсе не потому, что хотел власти, а потому, что не мог позволить себе проиграть. Пока он говорил, он чувствовал на себе взгляды обоих мужчин. Бан Чан смотрел с легким прищуром, словно оценивал не только знания, но и личность студента. Минхо же смотрел прямо, пронзительно, и в его глазах Енджун видел странную смесь раздражения и интереса.

После лекции, когда студенты начали расходиться, Енджун задержался, собирая вещи.

– Хен, мы подождем тебя внизу, – шепнул Бомгю, который вместе с Тэхеном и Хюнинкаем заглянул в аудиторию после своих занятий.

– Идите, я скоро, – кивнул Енджун.

Братья ушли, перешучиваясь. Глядя им вслед, Енджун почувствовал прилив тепла. Он бы убил за них. Он бы умер за них.

– У вас удивительная связь с братьями, Енджун, – голос Бан Чана заставил его вздрогнуть.

Преподаватели все еще были в аудитории. Минхо стоял у окна, сложив руки на груди, а Чан подошел ближе к столу Енджуна.

– Семья — это единственное, что имеет значение, – коротко ответил Енджун, не поднимая глаз.

– Редкое качество для человека вашего возраста и статуса, – подал голос Минхо. – Обычно дети из богатых семей, подобных вашей, заботятся только о своем наследстве.

Енджун наконец посмотрел на него. В его взгляде не было страха, только холодная решимость.

– Моя семья — это не компании и счета. Моя семья — это те, кто остался со мной, когда весь мир отвернулся.

Минхо медленно подошел к нему. Теперь они стояли совсем рядом. Енджун чувствовал давление ауры альфы, но не отступил ни на шаг.

– Вы кажетесь очень колючим, Енджун, – тихо сказал Бан Чан, подходя с другой стороны. – Как будто вы заранее ждете удара.

– Жизнь научила меня, что удар наносят именно тогда, когда ты открываешься, – парировал бета.

Он вспомнил Уена. Свою первую и единственную влюбленность. Уен был омегой, за которым бегали все, и Енджун, тогда еще наивный, отдал ему все свое внимание. Но Уен лишь посмеялся над ним, сказав, что бета никогда не сможет дать омеге того, что даст альфа. С тех пор Енджун закрыл свое сердце на замок. Он был пассивом в тех немногих связях, что у него были, отдаваясь лишь тем, кто ему нравился, но никогда не позволяя чувствам пустить корни.

– Вы слишком молоды, чтобы быть таким циником, – Минхо коснулся края стола, его пальцы оказались в сантиметрах от руки Енджуна.

– А вы слишком женаты, чтобы интересоваться моими взглядами на жизнь, – Енджун резко закинул сумку на плечо.

В аудитории повисла тяжелая тишина. Бан Чан не улыбался, его взгляд стал глубоким и изучающим. Минхо же лишь приподнял бровь.

– Смело, – произнес Минхо. – Но осторожность вам не помешает. Юриспруденция — опасная игра.

– Я справлюсь, – бросил Енджун и направился к выходу.

Выйдя в коридор, он глубоко вздохнул. Сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. Он ненавидел то, как они на него действовали. Он ненавидел то, что они были вместе — идеальная пара, альфа и энигма, власть и сила. И он, бета, который просто хотел закончить учебу и уехать.

Его мечта была проста — вернуться в Испанию. Там, на родине, под жарким солнцем, он чувствовал себя по-настоящему счастливым. Там не было этого серого корейского неба, не было тяжелых воспоминаний о пожаре и предательстве родителей. Там были только он и его братья.

Внизу его ждала его "банда". Хюнинкай, самый младший, сразу повис у него на руке.

– Хен, пойдем есть мороженое! Тэхен сказал, что угощает!

– Я такого не говорил! – возмутился Тэхен, поправляя очки. – Я сказал, что у меня есть купон на скидку.

Бомгю рассмеялся, пихая Тэхена в бок.

– Да ладно тебе, жадина. Енджун-хен сегодня сдал отчет Бан Чану, это надо отпраздновать.

Субин подошел к Енджуну и тихо спросил:

– Все в порядке? Ты какой-то бледный.

– Все отлично, Субин-а, – Енджун потрепал брата по волосам. – Просто устал от законов. Пойдемте, я сам всех угощу.

Они вышли на улицу, и Енджун на мгновение обернулся. В окне третьего этажа он заметил два силуэта. Минхо и Бан Чан стояли рядом, наблюдая за ними.

Енджун отвернулся. Он знал, что между ними никогда ничего не будет. Они — два солнца, которые выжгут любого, кто подойдет слишком близко. А он — всего лишь бета, чья задача — сохранить тепло для своих четырех звезд.

– Хен, смотри! – Хюнинкай указал на небо. – Облака похожи на драконов!

– Скорее на сахарную вату, – улыбнулся Субин.

Енджун смотрел на своих братьев и чувствовал, как лед внутри немного подтаивает. Ему не нужны были альфы, ему не нужны были омеги. Ему было достаточно того, что они были живы и здоровы.

Но где-то в глубине души, там, куда он боялся заглядывать, все еще жил образ двух мужчин, чьи взгляды обещали не только опасность, но и что-то такое, чего он никогда не пробовал. Настоящую защиту.

"Нет," – оборвал он свои мысли. – "Только Испания. Только братья. Только свобода."

Он обнял Хюнина за плечи, и они пошли прочь от университета, оставляя позади холодные стены и сложные чувства, которым не было места в его четко распланированной жизни.

Вечером, сидя в их общей квартире и помогая Бомгю с историей искусств, Енджун снова поймал себя на том, что рисует на полях тетради два переплетенных кольца. Он тут же зачеркнул их резким движением.

– Хен, ты чего? – Бомгю удивленно посмотрел на него.

– Муха села, – буркнул Енджун.

– В ноябре? – Бомгю подозрительно прищурился. – Ты странный сегодня. Это из-за профессоров? Весь универ говорит, что они сегодня тебя чуть не съели взглядами на лекции.

– Меньше слушай сплетни, – отрезал Енджун. – Давай лучше разберем эпоху Возрождения. Это тебе больше пригодится, чем мои дела.

Он знал, что братья видят его насквозь. Они знали о его одиночестве, о его страхах, о том, как он закрывается от мира. Но они также знали, что он пойдет на все ради них.

Ночью Енджуну снова снился сон. Он шел по берегу моря в Испании, песок был теплым, а вода — лазурной. Но когда он обернулся, чтобы позвать братьев, он увидел не их. На берегу стояли двое мужчин в черных костюмах, которые совершенно не вписывались в этот пейзаж.

Минхо протянул ему руку, а Бан Чан улыбнулся той самой улыбкой, от которой кружилась голова.

– Пора домой, Енджун, – сказал Чан.

– Я и так дома, – ответил он во сне.

– Нет, – покачал головой Минхо. – Твой дом там, где ты перестанешь бежать.

Енджун проснулся в холодном поту. В комнате было тихо, только слышалось мерное сопение Хюнинкая с соседней кровати. Он сел, обхватив колени руками.

Испания казалась такой далекой, а реальность Сеула — слишком осязаемой. Он был бетой. Он был братом. Он был студентом. И он был безнадежно, отчаянно влюблен в тех, кого должен был ненавидеть.

– Еще немного, – прошептал он в темноту. – Еще один год, и мы уедем.

Но в глубине души он понимал: от себя не убежишь, даже если улетишь на другой край света. И эти двое преподавателей стали теми параграфами в его жизни, которые невозможно было просто перелистнуть.