Пропущенный день

В роскошных покоях Девятого Предвестника Фатуи обычно царил безупречный порядок, граничащий со стерильностью. Воздух здесь всегда был пропитан ароматом дорогого сандала и свежезаваренного чая элитных сортов. Но сегодня тяжелые бархатные шторы были плотно задернуты, а в комнате повисла душная, липкая тишина, прерываемая лишь прерывистым дыханием хозяина этого золотого замка.

Панталоне лежал на огромной кровати, утопая в шелковых простынях, которые сейчас казались ему наждачной бумагой. Его длинные черные волосы разметались по подушке, спутанные и лишенные привычного блеска. Очки в тонкой золотой оправе были небрежно брошены на прикроватный столик — неслыханная вольность для человека, который дорожил своим имиджем больше, чем жизнью.

Делец, банкир, человек, держащий в руках нити мировой экономики, сейчас чувствовал себя унизительно беспомощным. Лихорадка терзала его тело, а мысли путались, превращаясь в вязкий кисель из цифр, долговых расписок и недовольства собой.

– Проклятая слабость... – прохрипел он, пытаясь приподняться на локтях, но тут же рухнул обратно, когда мир перед глазами совершил изящный пируэт.

Панталоне ненавидел проигрывать. Даже если его противником была обычная простуда, вызванная многодневным недосыпом и маниакальным желанием довести очередной контракт до совершенства. Для него болезнь была личным оскорблением, признаком того, что его «изысканный механизм» дал сбой.

Дверь в спальню тихо скрипнула. Панталоне поморщился, ожидая увидеть испуганного слугу, которого он непременно осыпал бы ядовитыми замечаниями за нарушение своего покоя.

– Я же сказал... никого не впускать... – выдохнул он, закрывая глаза.

– Даже меня? – раздался мягкий, мелодичный голос, который невозможно было спутать ни с чьим другим.

Панталоне с трудом разомкнул веки. У кровати стояла Люмин. Светлая, словно лучик солнца, пробившийся сквозь грозовые тучи. Ее золотистые волосы были слегка растрепаны ветром, а в глазах читалась смесь тревоги и строгости.

– Люмин... – Панталоне попытался придать лицу выражение холодного достоинства, но в его состоянии это выглядело скорее жалко. – Ты не должна... быть здесь. Это крайне неэстетичное зрелище.

Люмин лишь вздохнула, ставя на столик небольшой поднос с дымящейся чашкой и какими-то коробочками. Она подошла ближе и, не спрашивая разрешения, приложила ладонь к его лбу. Ее рука была прохладной и нежной — настоящий дар небес для его пылающей кожи.

– Да ты же просто горишь, – покачала она головой. – Панталоне, ты взрослый, рассудительный мужчина. Как можно было довести себя до такого состояния?

– У меня были дела, – огрызнулся он, хотя голос его дрогнул. – Снежная не ждет, контракты не подписываются сами собой... И не смей на меня так смотреть! Я не потерплю жалости.

– Это не жалость, а здравый смысл, – Люмин присела на край кровати, игнорируя его колючий тон. – Ты переработал. Опять. Твое стремление к совершенству порой граничит с безумием.

Она достала стеклянный градусник и настойчиво протянула его Панталоне. Тот лишь демонстративно отвернулся, натянув одеяло до подбородка.

– Я не буду этого делать. Это унизительно. Я чувствую себя... вполне сносно. Просто легкое недомогание.

– Сносно? – Люмин прищурилась, и в ее золотых глазах на мгновение мелькнула сталь. – У тебя губы посинели, и ты не можешь связать двух слов без одышки. Либо ты берешь градусник сам, либо я призову Паймон, и она будет петь тебе серенады о пользе лекарств, пока ты не сдашься.

Панталоне содрогнулся. Угроза была действенной. С тихим ворчанием о том, что современная молодежь совершенно лишена уважения к старшим и их статусу, он подчинился.

Пока прибор отсчитывал минуты, Люмин не теряла времени. Она смочила полотенце в прохладной воде и осторожно протерла его лицо и шею. Панталоне замер, затаив дыхание. Он был крайне чувствителен к прикосновениям, особенно к ее. Несмотря на свой вредный характер и чопорность, в присутствии Люмин его броня давала трещину. Он был собственником до мозга костей, и мысль о том, что эта удивительная девушка, привлекающая взгляды всей Тейватской знати, сейчас заботится именно о нем, льстила его непомерному эго.

– Тридцать девять и два, – Люмин посмотрела на деления и нахмурилась. – Панталоне, это уже не «легкое недомогание». Это серьезно.

– Это... драматическая случайность, – пробормотал он, закрывая глаза от стыда. – Я не привык к таким поражениям. Мое тело должно было подчиниться моей воле.

– Твое тело — не банковский счет, – отрезала Люмин, доставая таблетки. – Вот, выпей это. И запить чаем. Это травяной сбор из Ли Юэ, помогает сбить жар.

– Надеюсь, это дорогой сбор? – Панталоне подозрительно взглянул на чашку. – Я не собираюсь пить дешевое сено.

Люмин не удержалась от смешка, хотя ей было совсем не весело.

– Самый дорогой, какой только нашелся у травника. Специально для твоего изысканного вкуса. Пей давай.

Он послушно выпил лекарство, кривясь от горьковатого послевкусия. Люмин помогла ему приподняться, придерживая за плечи. Панталоне ощутил, насколько он на самом деле слаб — его худое тело подрагивало от малейшего усилия.

– Тебе нужно переодеться, – мягко сказала она. – Твоя шелковая пижама насквозь промокла от пота. Это только затягивает болезнь.

– Я сам... – начал было он, но Люмин уже встала и направилась к его огромному гардеробу.

– Лежи и молчи. Я найду что-нибудь подходящее.

Через пару минут она вернулась с чистым комплектом из тончайшего хлопка. Панталоне хотел было возразить, что хлопок — это слишком просто для него, но, встретившись с решительным взглядом Люмин, благоразумно промолчал.

Процесс переодевания был медленным и полным неловкого молчания. Люмин действовала очень бережно, стараясь не причинять ему дискомфорта. Когда она расстегивала пуговицы на его рубашке, Панталоне почувствовал, как к лицу приливает жар, не имеющий отношения к лихорадке.

– Ты слишком добра ко мне, – прошептал он, когда она наконец уложила его обратно и подоткнула одеяло. – Я ведь... не самый приятный человек. Я вредный, я люблю поучать, я зациклен на деньгах...

– И ты ужасный собственник, – добавила Люмин с улыбкой, поправляя подушку. – Но еще ты очень одинокий в своем золотом замке. И иногда тебе просто нужно, чтобы кто-то напомнил, что ты — человек, а не машина для печатанья моры.

Панталоне поймал ее руку своей длинной, костлявой ладонью и слабо сжал.

– Тебе не стоило приходить. Ты можешь заразиться. А я... я не переживу, если с твоей безупречной кожей что-то случится из-за моей неосторожности.

– Глупости, – Люмин наклонилась и коснулась губами его виска. – Я путешественница, мой иммунитет покрепче, чем у некоторых банкиров, которые не выходят из кабинета месяцами.

– Это был комплимент моей стойкости или оскорбление моего образа жизни? – Панталоне попытался сощуриться, но улыбка сама собой расплылась на его лице.

– И то, и другое. А теперь — спать.

– Люмин... – он притянул ее руку ближе к своим губам. – Останься. Пожалуйста. Я... я ненавижу просыпаться в пустой комнате, когда мне плохо. Это делает меня уязвимым.

Люмин посмотрела на него — такого гордого, такого изнеженного и такого сейчас беззащитного. Ее сердце сжалось от нежности. Она знала, как сильно он устает, как давит на него ответственность и его собственные непомерные амбиции.

– Я никуда не уйду, – прошептала она, придвигая кресло вплотную к кровати. – Я буду здесь всю ночь.

Панталоне закрыл глаза, чувствуя, как тепло лекарства и присутствие Люмин начинают действовать. Лихорадка понемногу отступала, сменяясь тяжелым, но целительным сном.

– Люмин... – пробормотал он уже в полусне.

– Да?

– Ты выглядишь... на миллион моры в этом свете... Не смей... уходить к этому Чайльду или кому-то еще... Ты моя...

Люмин тихо рассмеялась, погладив его по черным волосам.

– Спи уже, мой ревнивый банкир. Весь мир подождет, пока ты не поправишься.

Она сидела рядом с ним до самого рассвета. Несколько раз за ночь он просыпался, метаясь в бреду и бормоча что-то о процентных ставках и поставках из Ли Юэ, но каждый раз ее прохладная рука на его лбу и тихий шепот успокаивали его.

Люмин смотрела на его бледное лицо и думала о том, насколько контрастным был этот человек. Жестокий политик и расчетливый делец днем, ночью он превращался в того, кто нуждался в простом человеческом тепле больше, чем в любых сокровищах мира.

Когда первые лучи солнца пробились сквозь щель в шторах, Панталоне задышал ровнее. Температура спала. Люмин, измотанная бессонной ночью, но довольная результатом, осторожно прилегла на край кровати, положив голову на руки.

Панталоне приоткрыл глаза. Голова была тяжелой, но туман рассеялся. Он увидел золотистую макушку Люмин, спящей совсем рядом, и почувствовал странное, непривычное для него чувство абсолютного спокойствия.

Он осторожно, чтобы не разбудить ее, протянул руку и коснулся пряди ее волос.

– Бесценно... – прошептал он, и на этот раз в его словах не было ни грамма иронии или привычного профессионального цинизма.

В этот момент Девятый Предвестник понял, что есть вещи, которые не купишь ни за какие деньги Тейвата. И он собирался удерживать это сокровище рядом с собой так долго, как только сможет. С присущей ему страстью и, конечно же, исключительным вкусом.