Запретная любовь

Братск встретил 1945 год суровым дыханием, пропитанным запахом хвои и горькой гарью победы. Для Асона Евграфова, высокого, аскетично сложенного офицера с глазами цвета грозового неба, эта осень была не просто окончанием великой бойни, но началом чего-то пугающе нового. Он шел по лагерю для японских военнопленных, и его военная походка, та самая казачья стать, унаследованная от предков с Терека, заставляла проходящих мимо невольно выпрямлять спины.

Асон был человеком двух миров. В его жилах текла гремучая смесь: суровость чеченских гор, безудержная удаль терских казаков и едва уловимая, тонкая меланхолия степных кочевников. Его лицо, скуластое и худое, казалось высеченным из камня. Западающие щеки подчеркивали решимость, а двойные веки — наследство далекого предка-калмыка — придавали взгляду глубину, в которой тонули все, кто пытался заглянуть ему в душу. Но душа Асона была заперта на замок. Он вырос в любви дедов, Селантия и Сулеймана, бабушек Дарии и Зулейхи, которые заменили ему погибших родителей, но эта любовь научила его и огромной ответственности. Он боялся быть недостойным. Боялся, что его тайная страсть к мужской красоте, к изяществу азиатских черт, станет пятном на чести рода.

Все изменилось в тот день, когда среди серых шинелей пленных он увидел лейтенанта Рю Хаясибару.

Рю стоял у края плаца, и в его облике, несмотря на плен, не было ни капли унижения. Он был воплощением изысканности, которую не могли стереть ни война, ни голод. Его лицо, нежное и слегка удлиненное, напоминало старинную японскую гравюру. Темные миндалевидные глаза смотрели на мир с тихой меланхолией, а губы, пухлые и мягкие, казались странным диссонансом с жестким миром колючей проволоки.

– Вы хорошо владеете нашим языком, – произнес Рю, когда после первой лекции по марксизму-ленинизму они остались наедине. Его голос был мягким, как шелк, но в нем чувствовалась сталь поколений самураев.

– Я учился у мастера, который любил вашу страну больше жизни, – ответил Асон, стараясь унять внезапную дрожь в руках. – Его звали профессор Васильев. Он жил в Киото двенадцать лет.

– Это чувствуется, – улыбнулся Рю. – В вашем произношении слышен шум дождя в бамбуковой роще, а не лай команд.

Эта встреча стала началом их тайного сближения. Асон, движимый не только должностным долгом, но и растущим, непреодолимым чувством, помогал Рю изучать русский. Он приносил ему книги, делился пайком, и с замиранием сердца наблюдал, как японский офицер постепенно оттаивает.

Прошли месяцы. Война окончательно ушла в историю, оставив после себя шрамы и надежды. Асону удалось совершить почти невозможное — используя свои связи и безупречную репутацию коммуниста-героя, он добился для Рю статуса спецпоселенца. И теперь они ехали на родину Асона, в Северный Казахстан, в Петропавловск.

Поезд мерно стучал колесами, отсчитывая версты. В купе было тепло, пахло табаком и печеным хлебом. Асон смотрел на Рю, который дремал у окна. За время пути и последних недель в лагере, где Асон подкармливал его всем, что мог достать, Рю изменился. Его былая худощавость, граничившая с истощением, сменилась мягкостью. Лицо округлилось, скулы стали менее острыми, а подбородок приобрел приятную полноту.

– О чем ты думаешь, Асон? – Рю открыл глаза и поймал на себе пристальный взгляд друга.

– О том, как ты изменился, – честно ответил Асон. – Тебе идет мирная жизнь, Рю. Ты... стал выглядеть иначе.

Рю смущенно коснулся своих щек.

– Я стал слишком тяжелым, – вздохнул он, и в его голосе послышалось кокетство, смешанное с искренним беспокойством. – Моя форма сидит на мне слишком плотно. В Японии офицеры не позволяют себе такой небрежности в теле. Это некрасиво?

– Это прекрасно, – голос Асона стал низким и хриплым. – Ты кажешься мне теперь еще более живым. В этой мягкости есть что-то... настоящее. Ты больше не призрак войны, Рю. Ты человек, которого хочется защищать.

Рю улыбнулся, и эта улыбка, осветившая его располневшее лицо, заставила сердце Асона пропустить удар. В этом новом облике Хаясибары было столько домашнего уюта и манящего тепла, что Асон едва сдерживался, чтобы не обнять его прямо здесь, под стук колес.

Когда они наконец прибыли в Петропавловск, их встретил терпкий воздух степи. Дом бабушки Дарии Федосеевны стоял на окраине, окруженный крепким забором.

– Приехал! Соколик мой приехал! – Дария, женщина невероятной красоты даже в свои преклонные годы, в которой смешались цыганские, чеченские и русские черты, бросилась к внуку.

Но радость встречи омрачилась появлением деда Сулеймана. Старый чеченец, чье лицо было иссечено морщинами, как кора древнего дуба, замер на пороге. Его взгляд, полный застарелой боли и ненависти к врагам, впился в Рю.

– Кто это, Асон? – Голос деда был подобен грому. – Зачем ты привел в наш дом того, с кем мы бились не на жизнь, а на смерть?

– Это мой друг, дедушка, – твердо сказал Асон, делая шаг вперед и прикрывая Рю собой. – Он такой же человек, как и мы. Он потерял все, как и я когда-то. Его род так же древен, как наш. Посмотри ему в глаза, Сулейман. Разве это глаза убийцы?

Старик долго молчал, всматриваясь в интеллигентное, мягкое лицо японца. Рю склонился в глубоком, почтительном поклоне, застыв в этой позе. В нем была такая покорность и одновременно достоинство, что сердце старого воина дрогнуло.

– Проходи, – буркнул Сулейман, отходя в сторону. – Гость в доме — воля Божья. Но не жди, что я забуду всё в один миг.

Вечер прошел в суетливых заботах. Дария, чувствуя напряжение, заставила стол яствами: здесь были и казачьи пироги, и чеченские жижиг-галнаш, и ароматный чай. Она то и дело подкладывала Рю лучшие куски.

– Ешь, милок, ешь, – приговаривала она на ломаном русском, который Рю уже понимал. – Совсем прозрачный был, видать, не сладко вам там пришлось. У нас быстро в теле станешь, степь силу дает.

Рю ел с аппетитом, который раньше скрывал из вежливости. Асон наблюдал, как его пальцы — тонкие, созданные для каллиграфии, — уверенно держат хлеб. Он видел, как на шее Рю появилась мягкая складка, когда тот наклонял голову, и это зрелище вызывало в Асоне волну нежности, смешанной с острым желанием. Эта новая полнота Рю не портила его, а напротив — делала его облик завершенным, превращая из хрупкого юноши в мужчину, познавшего вкус жизни.

Наконец, они поднялись в комнату Асона — ту самую, где он провел детство, мечтая о подвигах и скрывая свои первые смутные чувства.

– Твоя семья... они удивительные, – тихо сказал Рю, снимая китель. – Я чувствую их силу. И их боль тоже.

– Мы все сотканы из боли, Рю, – Асон подошел к нему со спины. – Но сейчас я чувствую только благодарность судьбе за то, что ты здесь.

Рю повернулся. В тусклом свете лампы его лицо казалось сияющим. Он действительно поправился: рубашка теперь облегала его плечи и грудь без единого зазора, а живот стал мягким и округлым.

– Асон, – Рю замялся, глядя на свои руки. – Я боюсь, что становлюсь слишком... неповоротливым. Ты ведь полюбил того худого офицера в лагере?

Асон шагнул вплотную, чувствуя исходящее от японца тепло. Он положил ладони на талию Рю, ощущая под пальцами податливую мягкость его нового тела.

– Я полюбил твою душу, Рю. Но то, каким ты становишься сейчас... это сводит меня с ума. Ты кажешься мне самым прекрасным созданием на земле. Твоя кожа, твои щеки, эта мягкость... я хочу, чтобы ты никогда больше не знал голода. Я хочу видеть, как ты расцветаешь.

– Ты странный человек, Асон Евграфов, – прошептал Рю, подаваясь вперед. – В Японии ценят аскетизм.

– А здесь, в степи, ценят жизнь во всем ее изобилии, – ответил Асон.

Он нежно коснулся губами щеки Рю, ощущая ее бархатистость и полноту. Это был жест такой глубины и преданности, что у Рю перехватило дыхание.

– Ты можешь поцеловать меня в губы, – едва слышно произнес японец, закрывая глаза. – Теперь нам больше не нужно прятаться от призраков.

Асон притянул его к себе, чувствуя, как их тела соприкасаются. В этом объятии не было места войне, национальности или партийным лозунгам. Была только тишина казахской ночи, запах полыни за окном и двое мужчин, нашедших друг друга в хаосе рухнувшего мира. Асон целовал его медленно, пробуя на вкус эту новую жизнь, и понимал, что готов защищать эту мягкость и этот покой до последнего вздоха, как истинный воин своего рода.