Любовь сильнее предрассудков и ненависти

Вечерний Петропавловск дышал сыростью и солью, затягивая улицы туманом, который казался Тосио живым существом. В большом доме Евграфовых было шумно, но этот шум не приносил ему покоя. Тосио сидел за старым пианино в углу гостиной, его длинные, тонкие пальцы пианиста замерли над клавишами. Он не решался нажать их, боясь спугнуть хрупкое равновесие этого вечера.

В свои двадцать восемь лет Тосио Сайто выглядел удивительно молодо, почти по-детски. Округлое лицо с мягкими, упругими щеками и вторым подбородком, появившимся за последние годы, только подчеркивало его мальчишескую миловидность. Темно-смуглая кожа была чистой, а большие миндалевидные глаза светились затаенной грустью. Несмотря на рост сто семьдесят девять сантиметров, он казался себе неуклюжим. Из-за старых ранений и долгих месяцев неподвижности в госпиталях его тело, когда-то гибкое и сухое, обросло мягкой, приятной на ощупь полнотой. Живот, ставший довольно крупным, теперь заметно выпирал, мешая Тосио чувствовать себя уверенно в обществе суровых родственников жены.

– Опять за свое, «пианист»? – Раздался от двери резкий, как удар хлыста, голос Шовхала. – Лучше бы коня пошел почистил, чем по кости стучать. Разжирел так, что скоро в седло не влезешь. Тьфу, смотреть тошно.

Тосио вздрогнул, его пальцы невольно соскользнули, издав диссонирующий звук. Он обернулся, стараясь сохранять достоинство.

– Я уже закончил дела по хозяйству, дядя Шовхал, – тихо ответил он на чистом русском, хотя легкий акцент все еще выдавал его происхождение.

В комнату вошел Флегонт. В свои сорок шесть лет он был воплощением казачьей стати: тонкая талия, широкие плечи, черные как смоль волосы и холодные, пронзительные глаза. Он взглянул на Тосио с нескрываемым презрением, оправив свою безупречно сидящую черкеску.

– Черкеска — это одежда воина, Сайто, – процедил Флегонт. – А на тебе она лопается. Посмотри на себя: щеки из-за спины видать. Как Сира вообще на тебя смотрит? Ты же как баба расплылся.

Тосио опустил взгляд на свои руки. Он знал, что Флегонт ненавидит его не за лишний вес, а за то, что он — японец. За те шрамы, что остались на душе Флегонта после японского плена в Гражданскую. Но слова о внешности ранили больнее всего.

– Папа самый красивый! – В комнату вбежал восьмилетний Саян. Мальчик был удивительной копией отца: те же черные кудри, унаследованные от прадеда Адама-Мусы, те же мягкие черты лица, но с пронзительно-голубыми глазами матери. – Дядя Флегонт, зачем ты так говоришь? Папа добрый, и он очень много работает!

Флегонт смягчился, глядя на любимого племянника, но в сторону Тосио лишь снова криво усмехнулся.

– Саян, иди к матери, – бросил он, не сводя глаз с зятя. – Красота мужчины — в его силе и выправке, а не в мягкости.

В этот момент в гостиную вошла Сира. В свои тридцать пять она сохранила ту строгость и нежность, которая когда-то спасла Тосио жизнь в лагере военнопленных. Она подошла к мужу и положила руку ему на плечо. Ее прикосновение было как бальзам.

– Оставь его, Флегонт, – спокойно сказала она. – Мой муж выглядит так, как подобает счастливому человеку, окруженному заботой. Для меня он всегда будет тем прекрасным юношей, которого я полюбила. И его полнота — это знак того, что война и голод остались позади.

– Ты ослепла от своей любви, сестра, – подал голос Адам-Муса, дед Сиры, сидевший в тени у окна. Ему было восемьдесят девять, и он был живой историей этого рода. – Красота его — это красота ядовитого цветка. Гляжу на него — и вижу тех, кто резал наших людей на Дальнем Востоке.

Тосио почувствовал, как к горлу подкатил ком. Он часто стеснялся своего тела, особенно когда ловил на себе взгляды других женщин — взгляды, в которых читалось любопытство и симпатия, ведь, несмотря на вес, он оставался необычайно привлекательным. Но здесь, в этом доме, его живот и вторые подбородки были мишенью для издевок.

– Не надо, дедушка, – в комнату вошел Елеазар, младший брат Сиры. Стройный блондин с мягким взглядом, он всегда был на стороне Тосио. – Тосио не виноват в том, что было до его рождения. Он — наш брат.

– Твой брат — Флегонт, – отрезал Эрден Баатаров, муж Евы, старшей сестры Сиры. Он был высоким и грузным мужчиной с необычными темно-зелеными глазами. Эрден носил свою полноту с невероятной гордостью, он казался огромным скалистым утесом. – А этот... япошка... Сира, как ты могла? Ему никогда не стать казаком. Посмотри на него — он же как зяблик под дождем, только откормленный.

Эрден навис над Тосио, его ноздри трепетали от гнева. Он ревновал свою жену Еву ко всему миру, и даже к Тосио, с которым она часто беседовала. Ева, тонкая и фарфоровая, как статуэтка, стояла чуть позади мужа, бросая на Тосио сочувственные взгляды.

– Эрден, перестань, – тихо сказала Ева. – Ты сам всегда был полным, и это не мешало тебе быть героем. Тосио очень красив, у него лицо как у ангела, даже если он немного поправился.

– Не сравнивай меня с ним! – Взревел Эрден. – Я — Баатаров! А он — трофей, который ты, Сира, притащила в дом по недоразумению.

Внезапно в разговор вмешался Салек, младший брат Адама-Мусы. Семидесятипятилетний старик, потерявший на войне шестерых сыновей и жену от рук японцев, казалось, имел больше всех причин для ненависти. Но он лишь тяжело вздохнул.

– Хватит лаяться, – сказал Салек, и в комнате воцарилась тишина. – Я видел смерть ближе, чем кто-либо из вас. Я видел горы трупов, которые оставляли японские офицеры. Но я смотрю на Тосио и вижу человека. Флегонт, ты попрекаешь его весом? А ты вспомни Анатолия Колмогорова.

Флегонт вздрогнул при упоминании имени своего лучшего друга.

– При чем тут Толя? – Буркнул он.

– А при том, что Анатолий — наполовину японец, – напомнил Берснак Байсултанов, племянник Салека, который до этого молча стоял у стены. Берснак был похож на Флегонта, но его красота была теплее, человечнее. – И Анатолий к тридцати годам располнел так же, как Тосио. Но ты его из седла не выбивал и «пианистом» не звал. Потому что он свой? Так и Тосио — свой. Он отец семерых твоих племянников, Флегонт.

Берснак подошел к Тосио и коротко кивнул ему. Тосио почувствовал эту скупую, но искреннюю поддержку. Берснак помнил Халхин-Гол, помнил, как не смог выстрелить в японского мальчишку, в глазах которого увидел такой же ужас, какой был в его собственных.

– Я помню Маньчжурию в сорок пятом, – продолжал Берснак, глядя в пространство. – Видел японского лейтенанта, совсем юного. Он сидел над телом своего брата и кричал, бил его по щекам, пытаясь оживить. В его глазах была такая боль, что вся моя ненависть выгорела. Мы все люди, Флегонт. И то, что Тосио сейчас ест наш хлеб и растит детей в мире — это победа жизни над смертью.

– Он подарил мне кото на день рождения, – тихо добавил Салек, обращаясь к Адаму-Мусе. – Сам сделал, своими руками. А ты говоришь — враг. Враги музыку не делают.

Флегонт хотел что-то возразить, но в этот момент в дверях появился Церен, его старший сын. Церен был азиатской копией отца, его матерью была первая любовь Флегонта, погибшая от рук японцев.

– Отец, – голос Церена дрожал. – Берснак прав. Хватит. Ты злишься на него за то, что он напоминает тебе о боли. Но посмотри на Саяна. Он — лицо Тосио, но он — наша кровь. Ты когда расскажешь мне, что моя мама тоже была наполовину японкой?

Флегонт побледнел. Он шагнул к сыну, схватил его за плечи и затряс.

– Замолчи! Никогда не смей этого говорить! Ты — бурят! Твоя мать...

– Моя мать была человеком, которого ты любил, – перебил его Церен. – И Тосио — человек, которого любит Сира.

В комнате повисла тяжелая пауза. Тосио чувствовал, как Сира крепче сжала его ладонь. Он ощущал тепло ее тела и ту безусловную любовь, которая принимала его любым — со шрамами на теле, с лишними килограммами, с его страхами.

– Пойдем в спальню, Тосио, – прошептала Сира. – Детям пора спать, и тебе нужно отдохнуть.

Когда они остались одни в своей комнате, Тосио подошел к большому зеркалу. Он расстегнул пуговицы рубашки, и его большой, мягкий живот освободился от тесной ткани. Он с грустью рассматривал свое отражение: располневшее лицо, потерявшее четкость овала, пухлые щеки, которые делали его похожим на школьника старших классов.

– Я стал таким огромным, Сира, – тихо сказал он, не оборачиваясь. – Флегонт прав, я не похож на мужчину этой семьи. Я как облако, которое вот-вот лопнет.

Сира подошла сзади и обняла его, прижавшись щекой к его широкой, мягкой спине. Ее руки сошлись на его животе, нежно поглаживая теплую кожу.

– Ты — мое самое красивое облако, – улыбнулась она, глядя на него через зеркало. – Твоя полнота — это моя радость, Тосио. Это значит, что ты сыт, что ты не болеешь, что ты дома. Твои щеки такие мягкие, я обожаю их целовать. И твои руки... посмотри на свои пальцы. Они созданы для музыки и для того, чтобы держать наших детей.

Тосио повернулся в ее объятиях. Его второй подбородок коснулся ее лба.

– Ты правда не считаешь меня уродливым? – С надеждой спросил он.

– Ты прекрасен, – серьезно ответила Сира. – Твое тело — это история твоего спасения. И пусть Эрден или Флегонт гордятся своей сухостью. В тебе больше жизни и света, чем в них всех, вместе взятых.

Он прижал ее к себе, чувствуя, как его большой живот мягко упирается в ее тело. В этот момент ему было все равно, что скажет Шовхал или Адам-Муса.

На следующее утро в дом неожиданно приехал Анатолий Колмогоров. Старый друг Флегонта, он вошел в дом шумно, пахнущий морозом и табаком. Анатолий был заметно полным, его лицо сияло добродушием, а старая военная форма едва сходилась на мощной фигуре.

Флегонт бросился к нему с объятиями.

– Толя! Друг! Как я рад!

Анатолий обнял Флегонта, а потом его взгляд упал на Тосио, который как раз спускался по лестнице с маленьким Саяном на руках.

– О! А это кто у нас? – Громогласно спросил Анатолий.

– Это... муж Сиры, военнопленный бывший, – нехотя представил Флегонт. – Сайто его фамилия. Разъелся тут на наших харчах, видишь?

Анатолий внимательно посмотрел на Тосио. Он подошел к нему, оглядел с ног до головы и вдруг широко улыбнулся, протягивая огромную ладонь.

– Хорош! – Крякнул Колмогоров. – Славный малый. Лицо чистое, глаза умные. И вес правильный, мужской. Что ты, Флегонт, на него взъелся? Гляди, какой красавец, вылитый принц из сказки, только наш, домашний.

Флегонт застыл с открытым ртом.

– Но он же... японец, Толя. И толстый совсем.

– И я наполовину японец, – отрезал Анатолий, хлопая себя по внушительному животу. – И я толстый. И что? Это мешало мне тебя из-под огня в Маньчжурии вытаскивать? Помнишь, как ты пыхтел, когда меня, раненого, тащил? Говорил еще: «Ну и отъелся ты, Толя, на казенных щах!» А сам плакал.

Анатолий повернулся к Тосио и подмигнул ему.

– Не слушай их, парень. Красота — она в породе. А порода у тебя видна сразу. И дети у вас с Сирой — загляденье.

Тосио впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему. Его яркая, мальчишеская улыбка преобразила лицо, сделав его еще более привлекательным. Саян, сидевший у него на руках, радостно заерзал.

– Видишь, папа! Дядя Анатолий тоже говорит, что ты лучший!

Вечером, когда вся семья собралась за большим столом, атмосфера была иной. Присутствие Анатолия, его грузный, но уверенный авторитет заставили даже Шовхала прикусить язык. Тосио сидел рядом с Сирой, больше не пытаясь втягивать живот или прятать лицо. Он слушал, как Салек рассказывает истории из прошлого, как Берснак тихо спорит с Цереном о будущем.

Эрден Баатаров сидел напротив, все еще бросая на Тосио тяжелые взгляды, но в них уже не было прежней уверенности. Он видел, как Ева улыбается, слушая рассказы Анатолия, и как Сира светится рядом с мужем.

Тосио чувствовал, что его путь к признанию в этой семье будет долгим, как дорога через океан. Но сегодня, глядя на своих детей, на свою жену и на новых союзников, он понял главное: его тело, его внешность, его история — это не позор. Это его жизнь. И он будет носить свою полноту и свою красоту так же гордо, как Флегонт носит свою черкеску. Потому что за этой мягкостью скрывалась сталь, закаленная в огне войны и согретая любовью, которую не смогли сломить ни плен, ни ненависть.